Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

19.07.2010 | Просто так

Иду на «мы»

Различные культурные конвенции наиболее наглядно различимы по тому, кто какими кодами-паролями обменивается

Местоимение "мы" в контексте любой общественной дискуссии в подавляющем большинстве случаев носит характер исключительно ритуально-усилительный. Оно как бы придает дополнительной весомости тому или иному высказыванию. Хотя, по-моему, совсем наоборот.

Попытка уточнить, кто такие "мы", не только не вносит ясности, а лишь усугубляет и без того отчетливое ощущение абсурда. Потому что "мы" - это, оказывается, "народ", "страна" или, в наиболее осмысленном варианте, "все здравомыслящие люди".

Пробегая глазами интернетовские перебранки, я сделал вот какое наблюдение. Когда человек пишет нечто эмоционально нейтральное, он может себе позволить говорить от первого лица единственного числа. Когда же страсти накаляются и оппоненты плавно приступают к ритуальным взаимным поруганиям и не менее ритуальным туманным или явным угрозам, они незаметно переходят на "мы". "Ждите, мы придем". "Мы не намерены терпеть". "Нечего нас учить". "Вы еще увидите наши танки на ваших улицах". И то правда - не "мои" же танки, в конце-то концов. Но главное тут не в отдельно взятых "наших танках". Главное то, что человек подсознательно избегает персональной ответственности за абсолютно безответственный базар. Одно дело "я вам устрою", другое - "мы вам устроим". А я что? А я ничего. Это все "мы".

Все время получается так, что "мы" - это что-то вроде монолитной массы, весьма напоминающей ту, какую представляет собой ком слегка подтаявших, а потом заново замороженных пельменей.

Чаще всего человек, говорящий от имени бесплотного коллектива, ставит себя вне рамок дискуссионного пространства и может общаться (то есть переругиваться) только с другим представителем не менее иллюзорного коллектива.

Я тоже, как и всякий человек, думающий, говорящий и пишущий на родном языке, употребляю иногда это местоимение. Но при этом полагаю своей обязанностью обозначить границы и содержательные координаты своего "мы". Свободным от этой обязанности я ощущаю себя только в одном случае: если разговор происходит в той среде, которая этим самым "мы" и обозначается, причем без каких бы то ни было уточнений.

Я уже писал что-то вроде того, что в моем понимании "мы" - это не народ, не партия и даже не коллектив того или иного прядильного цеха или наличный состав погранзаставы.

Мое "мы" - это культурная общность, внутри которой нет никакой необходимости всякий раз заново договариваться о том, что смешно, а что нет, что подло, а что благородно, что уродливо, а что прекрасно. Это неопровержимая убежденность в том, что конкретный человек, его жизнь, его здоровье - физическое и душевное, его свобода и его личное достоинство неизмеримо важнее, чем государство. Что если интересы государства противоречат интересам человека, то прав, безусловно, человек, а не государство.

Мое "мы" базируется на уверенности в том, что при соприкосновении с властью человек из чувства нравственно-эстетического самосохранения должен придерживаться определенных санитарно-гигиенических норм и правил. Потому что власть (по крайней мере здешняя) заразна. Потому что она "отвратительна, как руки брадобрея".

Кстати, о цитатах. Различные культурные конвенции наиболее наглядно различимы по тому, кто какими кодами-паролями обменивается. Такими паролями чаще всего служат цитаты. По тому, кто что цитирует и кто на какие цитаты (или квазицитаты) откликается, можно судить о многом. Одни цитируют рекламные телеролики, другие - Пушкина и Гоголя. Одни - реплики персонажей из популярных мультиков, другие - Хармса или Мандельштама.

Существовал еще и особый, довольно специфический цитатный фонд. Это были агитпроповские лозунги или лезшие в глаза и вязнувшие в ушах и мозгах цитаты из классиков марксизма. Интересно, что этот фонд широко использовался и "нами", и "ими". С той, впрочем, существенной разницей, что "они" пользовались этим тотально растиражированным наследием совершенно всерьез и, так сказать, напрямую. А "мы" - с иронической дистанцией, позволявшей радикально нейтрализовать и по возможности обезвредить вредоносное воздействие этого мучительного собачьего бреда.

Со смешанным чувством радости и огорчения я вынужден констатировать, что такие кунштюки, как словечко "архиважно", или "шаг вперед, два шага назад", или "учение Маркса всесильно, потому что оно верно", или "из всех искусств для нас важнейшим является кино", или "где партия, там успех, там победа", мало о чем говорят новому поколению.

Когда-то, в пору повышенного литературоцентризма, бывало такое, например. Приходит, допустим, в ваш дом малознакомый человек. Ну, мало ли по каким делам. Вы проводите его на кухню (все тогда сидели на кухнях) и почти автоматически произносите: "Мы с тобой на кухне посидим". А он, этот практически незнакомый тебе человек, на таком же автомате продолжает: "Сладко пахнет..." И с этого момента вы понимаете, что неформальное общение возможно. А уж если он, угощаясь на вашей кухне чем бог послал, еще и скажет "вот какие большие огурцы продаются в наших магазинах", то уже и до закадычной дружбы рукой подать. Тогда это происходило быстро.

Это, хотя и не так безошибочно, как прежде, срабатывает и теперь. Вот, кто-то, например, пробежав глазами газетную заметку, в первой же фразе которой сообщалось о том, что "супертеноры Доминго, Паваротти и Каррерас все никак не соберутся завершить свою карьеру", и бровью не повел. А у кого-то при чтении этой фразы во всей своей первозданной яркости мгновенно вспыхнули бодрящие ритмы "Песни о Гайавате", и он разразился счастливым, освобождающим смехом.

Такой же счастливый, но совершенно непонятный кому-либо другому смех обуял одного моего приятеля, когда он ехал в такси и услышал по рации обрывок разговора некоего неведомого и невидимого водителя с не менее невидимым диспетчером. "МКАД забит, - деловито сообщил водитель. - Я съехал на Рублевку". "Чего это вы смеетесь?" - с некоторой, вполне, впрочем, объяснимой подозрительностью спросил водитель. Ну, что он мог объяснить, мой начитанный приятель? "Так, вспомнилась одна вещь", - неопределенно ответил он. И в общем-то не покривил душой.

Когда он пересказывал НАМ этот эпизод, МЫ очень веселились.



Источник: 08.07.2010 ,








Рекомендованные материалы



Смех и грех

Вопрос был такой: «Может ли служить объектом шуток, анекдотов и юмора Холокост?» Такие или подобные вопросы стали довольно распространены именно в наше время. Я и в этом не нашел для себя ничего нового, но зачем-то дал ответ, неизбежно выросший в боковую ветку общего разговора.


Все хорошо

Мы не то чтобы не воспользовались свободой, нет. Мы не сумели использовать даже и саму возможность свободы, которая не пришла и не приехала, а лишь отбила телеграмму о своем прибытии на наш вокзал. Никто ее не встретил, то ли перепутав, как обычно, место и время, то ли решив, что она уже тут, где-то среди нас. Мы, даже не разглядев ее, заранее стыдливо от нее отвернулись, вычитав из стихов (а мы все вычитываем из стихов), что она приходит нагая.