Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.02.2010 | Колонка / Общество

С чувством незаконной гордости

Красиво ведь не то, что бывает на самом деле, а то, чего не бывает, но хорошо бы, чтобы было

Когда я прочитал о том, что "в Ташкенте начался процесс по делу об обвинении известного фотографа и кинодокументалиста Умиды Ахмедовой в "клевете и оскорблении узбекского народа", и о том, что "обвинения художнице были предъявлены за фоторепортаж о повседневной жизни Узбекистана", я, что и естественно, первым делом отыскал в Интернете упомянутый фоторепортаж.

Я считаю себя более или менее тертым калачом. Я, выросший все-таки там, где я вырос, а не в Монреале, не в Цюрихе, не в Лондоне и даже не в Варшаве, примерно понимал, о чем идет речь и что на просторах бывшей империи может быть квалифицировано как клевета и оскорбление. Никакой реальной клеветы я, разумеется, и не ждал, но ждал все-таки некоторого, так сказать, "жесткача", в каковом, скажу попутно, тоже не склонен видеть ничего такого, что даже приблизительно могло бы современным человеком трактоваться как "оскорбление", тем более "оскорбление народа".

Ничуть не бывало.

Никакой "чернухи-порнухи" даже близко там не лежало. А лежали там теплота, человечность, немыслимая красота и трогательная в своей чрезмерности любовь к родным местам.

Листая эти фотографии, я мгновенно забыл и о "процессе по делу", и о "клевете с оскорблениями". Я думал лишь: как жаль, что я в свое время так и не выбрался в эти невероятные места, и как бы так устроить, чтобы все-таки там побывать. Ну и, конечно же, в памяти замаячила бегущая строка: "Что же сделал я за пакость, я, убийца и злодей? Я весь мир заставил плакать над красой земли моей".

Такая вот получилась клевета.

Впрочем, логика "оскорбленных и оклеветанных" мне понятна. Эта логика основана на глубоко архаическом представлении о любом изображении как об изображении праздника, парада и красочного урожайного изобилия. Изображаешь меня? Фотографируешь? Так фотографируй меня в нарядном халате и в новой тюбетейке, а не потного, полуголого, с мотыгой в руке. Это уже клевета. Оскорбление. И ладно бы меня одного. Народа. Знаешь, чем это пахнет?

Красиво ведь не то, что бывает на самом деле, не то, что мы видим каждый день, а то, чего не бывает, но хорошо бы, чтобы было. Впрочем, эстетика социалистического реализма вся была построена по этому нехитрому принципу.

А вот несколько лет назад я обнаружил в Интернете другой фоторепортаж. Из соседней с Узбекистаном страны, из Туркмении. Там никакой клеветы не было даже близко. Там, напротив, было все правдиво до рези в глазах. Там били фонтаны, на фоне которых улыбались девушки в цветастых платьях и с книжками в руках. Там возносились к небу золотые статуи Великого и Мудрого Туркменбаши. Там празднично лоснились упитанные, как будто бы надутые соломинкой, но еще не успевшие лопнуть, дети.

Скажу честно: для меня рассматривание этих картинок – чистое детское счастье. Как знакомая детсадовская мелодия. Как ностальгический капустно-кошачий дух из подворотни. Как случайно обнаруженные на дачном чердаке подшивки "Огонька" за пятьдесят второй год. Ну, конечно же, не одно к одному – все-таки эти картинки выполнены с сильно выраженным восточным акцентом. Но насколько могут они рифмоваться с радостными, простодушными ощущениями пятидесятилетней давности, настолько и рифмуются. Какая красочность! Какая нежность! Какой, наконец, восторг!

Западных людей остается только пожалеть. У них этого опыта нет. Они до сих пор не могут понять нашего детского энтузиазма по поводу журнала "Корея", который мы в свое время зачитывали, залистывали и засматривали до дыр.

Им не понять, что есть еще на свете места, где любви к всеобщему отцу не только не стыдятся, но культивируют ее с первозданной страстью. Им не понять, что когда любимый руководитель нации беспрерывно поглаживает, поцеловывает, пощупывает да пощипывает маленьких детей обоего пола – это никакая не педофилия, а лишь отеческая забота о будущем народа. Им не понять нашего сложного чувства, с каким мы взираем на эти - такие далекие и такие близкие - образы. А сложность этого чувства заключается в том, что мы с одной стороны вспоминаем о своем прошлом (а воспоминания эти неизбежно ностальгичны), с другой – вынужденно гордимся тем, что есть где-то что-то, что еще похуже нас.

Подобного рода смятенную гордость испытывали мы в конце 60-х годов, читая о культурной революции в Китае. "Надо же, - говорили мы, - бывает, оказывается, кое-что и похуже. Мы все-таки не самые ужасные".

Вот такую же примерно горькую, стыдную, жалкую, двусмысленную гордость испытываю я, читая новости о "клевете и оскорблении узбекского народа" и думая о том, что у нас хоть и похоже, но все-таки еще не так. Пока - не так.



Источник: Грани.ру, 09.02.2010,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.