Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.12.2008 | Колонка / Общество

Сон ужасов

Кризис - универсальная индульгенция и отмазка

Связь между означающим и означаемым - непрямая, неявная, зыбкая и мерцающая - вечная проблема и вечный, постоянно поднимаемый, но никогда не решаемый вопрос русской истории и русской жизни вообще.

Мы всегда существуем во временах и эпохах, все приметы и свойства которых сводимы к тому или иному ключевому понятию, к слову.

Такими словами в разные времена были "революция", "угар нэпа", "великий перелом", "ежовщина", "война", "победа", "преодоление последствий культа личности" (впоследствии "волюнтаризм"), "развитой социализм" (впоследствии "застой"), "перестройка и гласность" (впоследствии "величайшая геополитическая катастрофа"), "торжество демократии" (впоследствии "лихие 90-е"). Потом пошли косяком "мочения в сортире", "властные вертикали" и "суверенные демократии". Теперь главное слово - "кризис".

Эти ключевые слова всегда несоизмеримо и больше, и меньше, чем то, что они означают. Они, как правило, мало что объясняют, но зато служат универсальным оправданием для всего чего угодно, а чуть позже, при смене ключевого слова на другое, - столь же универсальным обвинением по адресу нас же, но вчерашних. Когда-то говорили: "Война все спишет". Теперь все списывает кризис. На кризис валят все, как совсем недавно все валили на автомобильную пробку. Кризис - универсальная индульгенция и отмазка. Он оправдывает крупные и мелкие пакости, он легитимирует безответственность и трусость, им прикрывают глупость и мелочность. Кризис, господа, чего стесняться! Да я-то тут при чем! Кризис же! Все претензии к нему.

Но вообще-то в эти дни все заняты тем, что неутомимо и изобретательно друг друга пугают. Пугают на манер гоголевского Афанасия Ивановича, любившего, как известно, подшутить над доверчивой и пугливой Пульхериею Ивановною.

Это, в общем-то, было всегда. Вот вдруг водитель такси ни с того ни сего вам говорит: "А слышали, говорят, этим летом будет жара пятьдесят два градуса?" То есть не пятьдесят один и не пятьдесят три, а именно пятьдесят два. Так достовернее, разумеется. "Да нет, - говоришь ты, - не слышал. А вы это от кого слышали?" "Да говорили тут..." - уклончиво отвечает водитель и меняет разговор, ибо разговор этот имеет смысл только при условии полного взаимного доверия. Даже минимальный скепсис начисто разрушает и без того зыбкую драматургию едва наметившегося ужастика.

Кстати, об ужастиках. На днях я слышал, как маленький, лет семи, мальчик говорил своей маме: "Мама, мне сегодня приснился сон ужасов". Ну вот, приехали. Еще, казалось бы, совсем недавно киноиндустрия с пошловатой пышной метафоричностью именовалась "фабрикой грез". А теперь и ночная греза, сдавшись на милость победителя, сама толкуется в категориях киноиндустрии. Но это так, к слову.

Древняя, глубинная эсхатологическая тревожность, органически сочетающаяся с детским таитянским легкомыслием, в высшей степени свойственна нашему народонаселению. Чтобы не быть заподозренным в высокомерной попытке встать в позу стороннего, изнуренного собственной проницательностью наблюдателя, скажу сразу, что эти самые свойства, а именно унаследованная от матери беспричинная тревожность и неистребимый отцовский оптимизм, в высшей степени присущи и мне самому. А поэтому я, что называется, плоть от плоти. И поэтому я, смею надеяться, знаю, что я говорю.

Мы все ужасаемся чему-то грядущему, непонятному и зловещему и в то же время уверены, что все как-нибудь обойдется. И мы правы. И в том, и в другом случае.

А нас все пугают. А мы все пугаемся и не пугаемся одновременно.

"Это все еще что! - пугают пугальщики, - А вот весной..."

И что же теперь прикажете делать? Страшиться, что ли, весны? Еще чего не хватало! Молиться, что ли, о вечной зиме? Ну уж нет, извините! Пусть уж весна...



Источник: "Грани.ру",15.12.2008 ,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.