Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.12.2008 | Просто так

Прошу к столу

Все налили? Тогда я скажу, если можно

Детское восприятие пространства существенно отличается от взрослого. Размеры пространства в сознании ребенка  прямо пропорциональны числу людей, вещей и животных, одновременно это самое пространство заполняющих. Короче говоря, чем больше народу, тем больше и комната. Чем теснее, тем просторнее.

Это я к тому, что когда в нашей коммунальной восемнадцатиметровой комнате за стол садилось человек  30 гостей, комната превращалась в огромный банкетный зал. И как же я это любил! Как ждал! Как вертелся около мамы, одной рукой месившей тесто, а другой - вертящей рукоятку мясорубки! Душа жаждала  самого деятельного участия в сладком таинстве. "Хорошо, - говорила  замученная мама, - когда надо будет украшать салат, я тебя позову. А сейчас иди, ты мне мешаешь". Украшался салат красочным грибом-мухомором, сооруженным из очищенного крутого яйца и половинки помидора, по поверхности которого располагались майонезные крапинки. Красота.

Отец, вбегая каждые пять минут в кухню, нервно произносил ритуальное "ничего же нет, все же уйдут голодные". Мама говорила: "Хватит! Лучше пойди перелей водку в графин!"  Да, да - водка обязательно должна была быть только в графине и никак иначе: считалось, что водочную бутылку на стол ставят только самые отпетые. Бутылка со скучной казенной этикеткой на праздничном столе - это признак  крайней степени социальной неустроенности, морального падения и энтропии.

Потом приходили гости, лунатически кружили по комнате и всячески старались не смотреть на нарядный стол, из соображения приличий опасаясь обнаружить столь же пламенный, сколь и низменный интерес. Потом отец произносил самое заветное. Он говорил: "Прошу к столу!"

И начинался праздник, который навсегда с тобой, даже если ты, достигнув мятежных юных годов, начинал тяготиться им, смотреть на него глазами утомленного скептика, иронически и мудро взирающего на монотонную мещанскую рутину родительского, уже не твоего, быта и вообще бытия.

Но это все будет потом. Все то, от чего ты, дурачок, начинал досадливо морщиться спустя несколько лет, воспринималось тогда даже не как должное, а как некое циклически воспроизводимое чудо, вроде как всякий раз внезапно зазеленевшая липа в твоем дворе, как умирающее и воскресающее божество.

"Все налили? Тогда я скажу, если можно". - "Тшшш!" - Передайте, если не трудно, вон тот салатик…" - "Леночка, пирожки - м-м-м-м! Нет слов, одни эмоции". - "Нет, нет, мне только половинку. Давление". - "А хозяйка присядет за стол хотя бы на минуточку?" - "Бегу, бегу! Я забыла холодец. Вечная история"-  "Ну! Между первой и второй…"  После первой и второй начиналось сосредоточенное жевание, а я как надежную гарантию незыблемости порядка вещей ждал, когда кто-нибудь произнесет неизбежное: "Товарищи, а вы заметили, что стало как-то очень тихо?" И дожидался. И все благодушно смеялись. И я.

Потом  в комнату вносилась, допустим, индейка. Вносилась она почти столь же торжественно, как знамя дружины в актовый зал во время пионерской линейки. Но  вносилась она не под горн и барабан, а под традиционный одобрительно-восхищенный вокализ "у-у-у-у-у!", исполняемый сводным хором гостей. В хоре был и солист, играющий роль шута-скептика и не очень искренне восклицающий  "Предупреждать надо было! Не поместится".  Помещалось тем не менее.

Потом, как уже было сказано, началась неизбежная юность. И душа рвалась прочь от отсталого ритуала в сторону мятежной альтернативы. Альтернатива заключалась как правило в дерзновенном отказе от салата оливье и трудоемкого холодца в пользу сыра сулугуни и кое-как вымытых пучков кавказской травы с Черемушкинского рынка. Ну, еще антрекоты из кулинарии. Ради того, чтобы употребление этого чуда прогресса не было бы чревато серьезными стоматологическими последствиями, эти антрекоты перед жаркой надо было лупить смертным боем, вкладывая в этот очистительный процесс всю накопившуюся злобу на постылый советский мир, включающий и мир отчего дома.

А самое главное и судьбоносное это то, что прямо посреди стола утвердилась во всем своем революционном бесстыдстве бутылка водки.

И так далее. И неуклонно исчезающая из нашего быта привычная, как пленумы ЦК, провизия. И медленное привыкание к совсем непривычным вещам, вроде бутылки джина или коробки английского чая, присланные тебе твоим двоюродным братом с оказией из Бостона. И аскетические посиделки времен поздней перестройки, изредка украшаемые неожиданными подарками судьбы ("Приезжай, у меня есть четвертинка". - "Ура! Еду. А у меня есть триста граммов сыра").

И так - до нынешних странных времен, когда несколько эпох домашних застолий  стремительно уходят даже не в историческую, а в какую-то археологическую перспективу. И звонок по мобильному телефону: "У меня завтра день рождения. Приходи в "Маяк". И поиски стола подальше от динамика. И каждый ест что-то свое. И каждый пьет что-то свое. И каждый говорит что-то свое. И в общем неоформленном гуле слышится чья-то досада на то, что завтра надо переться на родственный юбилей. Досада, смешанная со стыдным предвкушением человеческой еды и горько-сладкого прикосновения к собственному детству.



Источник: "Большой город", №21, 19.11.2008,








Рекомендованные материалы



​Повод и мораль

В этот раз тетку никто не надул. Попугай и правда оказался говорящим. Хотя выяснилось это не сразу. Первое время он напряженно молчал, недобро косясь по сторонам и особенно тревожно и неприязненно — в сторону кота, что, в общем-то, можно понять. Молчал он долго, и тетка уже обреченно решила, что «ну вот, опять». Но нет, он все же заговорил.


Сколько пальцев

И все-то приходится кому-то объяснять на пальцах. И все-то попадает кто-то пальцем в небо. И все-то он — пальцы веером. И все-то кто-то норовит сравнить жопу с пальцем. А ведь это так просто, как два пальца, так сказать. Хотя пальца в рот ему не клади.