Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.05.2007 | Архив "Итогов" / Просто так

Воспоминание о воздаянии

"Моя фамилия Мейстер. Я занимаюсь проблемой загробного воздаяния"

Восемьдесят третий, примерно, год. Стремительная погребальная чехарда тех лет стала чуть ли не единственным народным развлечением, единственным нарушителем эпической монотонности общественной жизни.

Особую семиотическую и идеологическую насыщенность приобрел тогда музыкальный репертуар всесоюзного радио и телевидения, а население без особого труда овладело умением узнавать новости раньше, чем они сообщались вербальным образом.

- Вы заметили, что сегодня не было "Опять двадцать пять", а все только Чайковский да Чайковский?

- Заметил, а как же.

- И что?

- А вы о чем?

- В смысле, надо бы радио включить.

- Ну вообще-то похоже на то.

Включалось радио. И точно.

В дни одного из подобного рода всесоюзных фестивалей симфонической и камерной музыки я сидел на кафедре марксистской философии пединститута, в библиотеке которого я в то время служил, и гонял чаи с кафедральными барышнями. Радио хорошо поставленным, но  плохо имитирующим безутешное горе голосом декламировало спущенные с заоблачных вершин ЦК КПСС слова глубочайшей скорби.

В разгар вдумчивого чаепития в комнату вошел молодой, но необычайно унылого и озабоченного вида человек с авоськой, набитой рулонами туалетной бумаги.

Потоптавшись в дверях, он принялся нудить на одной ноте что-то вроде того, что вот, мол, приехал он из Харькова, всего на два дня. А вот чего-то никого нет: проректора по науке нет, завкафедрой нет, того нет, сего нет. До моего уха доносились какие-то мало что мне говорившие, но насмерть  усыплявшие  слова: "автореферат", "предзащита", "официальный оппонент", "минимум", еще что-то сугубо аспирантско-соискательское.

Но я не то чтобы даже встрепенулся, а чуть ли не поперхнулся чаем, не зная, верить ли своим ушам, когда  с той же заунывно-харьковской интонацией до меня неожиданно донеслось : "Моя фамилия Мейстер. Я занимаюсь проблемой загробного воздаяния".

- Чем-чем? - оживился я.

- Ну, диссертация, - с готовностью отозвался он. - Полное название темы...

И он произнес что-то длинное и незапоминающееся. То ли что-то в свете чего-то, то ли критика идеалистических воззрений кого-то на что-то с таких-то и таких-то позиций. В общем, как тогда полагалось, так и было.

Не запомнилось название. Не запомнилась и внешность - нечему особенно там было запоминаться.

Но само фантастическое явление - прямо посреди картонного и никого ни от чего не очищающего траура - этого гетевско-харьковского пришельца со стертыми чертами, с алхимическим именем и со своим загробным воздаянием было исполнено такой неясной, но отчетливой многозначительности, так убедительно вписалось в контекст истонченной до полной нереальности реальности, что никак не может время от времени не всплывать на поверхность моей благодарной памяти. Вот и опять.



Источник: "Итоги", №48, 1997,








Рекомендованные материалы



Смех и грех

Вопрос был такой: «Может ли служить объектом шуток, анекдотов и юмора Холокост?» Такие или подобные вопросы стали довольно распространены именно в наше время. Я и в этом не нашел для себя ничего нового, но зачем-то дал ответ, неизбежно выросший в боковую ветку общего разговора.


Все хорошо

Мы не то чтобы не воспользовались свободой, нет. Мы не сумели использовать даже и саму возможность свободы, которая не пришла и не приехала, а лишь отбила телеграмму о своем прибытии на наш вокзал. Никто ее не встретил, то ли перепутав, как обычно, место и время, то ли решив, что она уже тут, где-то среди нас. Мы, даже не разглядев ее, заранее стыдливо от нее отвернулись, вычитав из стихов (а мы все вычитываем из стихов), что она приходит нагая.