Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

07.07.2005 | Просто так

Нам не дано предугадать

Можем ли мы просчитывать последствия наших художнических усилий? Должны ли?

Начавшись еще в девятнадцатом веке, споры о пользе или бесполезности искусства не утихают и по сей день. Время от времени к священной жертве поэта требует не только один Аполлон, но и общество в целом. Поэт отмахивается и огрызается – молчи, мол, бессмысленный народ. Время от времени поэт вдруг осознает себя учителем и творцом истории. В этой роли он, как и положено артистической натуре, склонен перегибать палку. А поскольку его убежденность в своем праве на проповедь разделяют не все, характер его начинает портиться, а голос давать петуха. Тогда уже отмахивается от него «бессмысленный народ»: «Не грузи. Без тебя разберемся».

Но это все о так называемой общественной пользе искусства, о его хотя бы потенциальной способности послужить делу исправления нравов и обо всем том, о чем уже говорено-переговорено, и нами в том числе. А бывает ведь еще и польза конкретная, практическая, непосредственная. Ведь сообщают же нам время от времени о каких-то захватывающих научных открытиях вроде того, что музыка Гайдна регулирует кровяное давление, а картины Веласкеса – лучшее средство от изжоги.

С некоторых пор я стал верить подобным вещам. Во-первых, почему бы и нет? Нам ведь и в самом деле не дано предугадать, чем слово наше отзовется. Можем ли мы просчитывать последствия наших художнических усилий? Должны ли? Праздный вопрос. Разумеется, не можем и, разумеется, не должны, уже просто потому, что мы не в состоянии это сделать. Так надо ли и стараться? Но это опять же общие соображения.

А во-вторых, вот что. Однажды в одном доме ко мне подошел незнакомый молодой человек и сказал: «Как же я рад с вами познакомиться. Вы сами не представляете себе, какую важную роль вы сыграли в моей жизни. Ваши тексты…» Я потупил глаза. «Ваши тексты, - продолжал между тем приятнейший молодой человек, - буквально спасли меня». И он поведал мне удивительную историю. Несколько лет до нашего с ним разговора пришло время быть ему призванным в советскую армию, в каковую армию он ни малейшим образом призываться не хотел.

И не хотел он в эту армию до такой степени, что залег в районную психушку на предмет соответствующего обследования. Человеком он был, по моим представлениям, вполне нормальным, а вот по мнению психиатров – все же «пограничным».

Пограничность эта заключалась главным образом в том, что наблюдаемый не читал газет и даже не знал фамилии членов Политбюро, а вот стихи любил, знал и беспрерывно их читал, иногда - вслух.

Тут надо чуть-чуть отвлечься. В мои годы, то есть в конце 60-х годов, откосить от армейской службы было как нечего делать. Сообщишь в процессе беседы с психиатром, что твой любимый художник Ван Гог, а любимый писатель Кафка, и полдела было сделано. Уже само знание подобных имен вызывало определенные подозрения относительно твоей психической адекватности. Блаженные были времена, чистые и искренние - не то, что теперь.

Юноша же этот отбивался от родной армии в начале восьмидесятых годов, в разгар афганской кампании. А в эти годы «косить» было чрезвычайно трудно, даже с помощью стихов.

Лечащий врач нашего любителя поэзии неизменно просматривал приносимые друзьями стихотворные книжки. Он их прочитывал и, ничего не говоря, возвращал. Так томительно тянулось больничное время, пока кто-то не занес нашему юноше мой машинописный сборничек. Зашел в палату лечащий врач. Спросил: «Что читаем?» - «Да стихи вот дали почитать». – «А можно мне тоже?» - «Да почему ж нельзя? Пожалуйста». Доктор взял стопку мятых листочков и ушел. На следующий день, не говоря ни одного слова, вернул их. А на следующий день молодой человек вышел из больницы с надежным диагнозом.

Что мог я сказать, выслушав подобную исповедь, кроме того, что жизнь прожита не зря. Больше ничего. А потому именно это я и сказал.



Источник: "Политбюро", № 44, 24-30.11.2003,








Рекомендованные материалы



​Повод и мораль

В этот раз тетку никто не надул. Попугай и правда оказался говорящим. Хотя выяснилось это не сразу. Первое время он напряженно молчал, недобро косясь по сторонам и особенно тревожно и неприязненно — в сторону кота, что, в общем-то, можно понять. Молчал он долго, и тетка уже обреченно решила, что «ну вот, опять». Но нет, он все же заговорил.


Сколько пальцев

И все-то приходится кому-то объяснять на пальцах. И все-то попадает кто-то пальцем в небо. И все-то он — пальцы веером. И все-то кто-то норовит сравнить жопу с пальцем. А ведь это так просто, как два пальца, так сказать. Хотя пальца в рот ему не клади.